Гениальность простоты. 65 лет со дня рождения Владимира Крутова

В день 65-летия Владимира Крутова вспоминаем легендарного хоккеиста. Его гениальность не вызывает сомнений, даже несмотря на спорные моменты в конце карьеры и дискуссии о том, был ли он «лучшим левым крайним в истории». Такое сравнение кажется ему самому излишним.

Великих левых крайних нападающих в истории нашего хоккея было много. Среди них – Анатолий Фирсов, которым восхищался юный Крутов, и Валерий Харламов, с которым у Владимира сложились теплые дружеские отношения. Сам Крутов относился к любым рейтингам и сравнениям с равнодушием, считая их бессмысленными. Это не означало, что он не осознавал свою ценность; его скромность, возможно, главная черта характера, просто не позволяла ему ставить себя выше других великих игроков.

Возможно, у него не было идеальной логики Игоря Ларионова, изящной техники Сергея Макарова, уверенности Вячеслава Фетисова или мощи Алексея Касатонова. Но его «рабоче-крестьянская» смекалка, инстинкт бомбардира, неудержимость и бесстрашие делали его абсолютно незаменимым элементом почти безупречного механизма – знаменитой «пятерки Ларионова». Их игра часто приводила соперников в замешательство или даже панику, а зрителей всегда завораживала.

Конечно, говоря о Крутове, невозможно не вспомнить всю тройку, а зачастую и всю «пятерку Ларионова» – возможно, лучшую в истории мирового хоккея и уж точно самую известную по продолжительности и уровню совместной игры. Однако Крутов блистал и до появления этого суперзвена: на юниорском, молодежном уровнях, в сборной и ЦСКА с разными партнерами. С Ларионовым он сыгрался еще в юниорской сборной, с Касатоновым они были лидерами молодежной, с Макаровым ярко играли на ЧМ-1981 под руководством Владимира Петрова. То есть Крутов был самодостаточен и до «великой пятерки». Но системный тренер Виктор Тихонов предпочитал работать с цельными звеньями и пятерками, а не с одиночками.

Владимир вырос в обычной рабочей семье. Отец был фрезеровщиком, мать – поваром. На коньки встал в четыре года, а в хоккейную секцию «Метеора» пришел за старшим братом Александром. С десяти лет играл с ребятами старше себя. Тренер Владилен Голубев направил его в школу ЦСКА, где его наставниками стали Валерий Стельмахов и Юрий Чебарин. К середине 70-х в ЦСКА уже понимали, что растет будущая звезда.

На юниорский чемпионат Европы 1978 года он поехал, сыграв всего один матч за основу ЦСКА, но в Финляндии сразу поразил всех, став лучшим бомбардиром турнира. Хотя сборная Виталия Ерфилова заняла второе место, Крутов вскоре взял реванш на молодежном чемпионате мира в Швеции под руководством Виталия Давыдова. И снова это был турнир Крутова – он стал лучшим бомбардиром и лучшим нападающим. Приз самому ценному игроку тогда не вручали, но было очевидно, кто его заслужил.

В 19 лет Крутов ярко завершил молодежный этап карьеры на чемпионате мира в Хельсинки, где его связка с Ларионовым во многом предопределила победу сборной Юрия Морозова. Они блистали в матче с чехословаками, а в решающей игре со шведами Крутов сначала сравнял счет, а затем забил победный гол. Он набрал столько же очков, сколько Яри Курри (по 11), но забросил больше шайб (семь против четырех). Месяцем позже Владимир мог стать звездой Олимпиады в Лейк-Плэсиде; его звено с Александром Мальцевым и Юрием Лебедевым выглядело отлично, вытащив тяжелейший матч против Финляндии (гол Крутова при счете 1:2 и передача на победный гол Мальцева). Однако Тихонов больше доверял ветеранам, а у них в решающем матче против США игра не пошла – то самое знаменитое «чудо на льду».

После поражения в Лейк-Плэсиде Крутов провел 11 матчей за сборную в звене с Михайловым и Харламовым. На Призе «Известий» он играл в разных сочетаниях, в том числе с Макаровым и Жлуктовым. Перед чемпионатом мира 1981 года роль центра в их звене взял Владимир Петров, который тогда красиво завершал свою карьеру.

Казалось, судьба сама вела Тихонова к созданию того самого легендарного звена. Последним в ЦСКА появился Ларионов. Осенью 1981 года на Кубке европейских чемпионов связка Макаров-Крутов-Ларионов обрела новое качество, что блестяще подтвердилось на Кубке Канады 1981, когда сборная СССР разгромила канадцев 8:1. Пятый гол в том матче забил Крутов, и именно он стал самым эффектным моментом в видеоролике, показанном в мае 2010 года на церемонии включения новых членов в Зал славы ИИХФ. Это была контратака в меньшинстве: Крутов изящно убрал Ги Лафлёра на замахе, а дальше – дело техники. Сам Владимир Евгеньевич, конечно, не стал вспоминать этот шедевр. На том торжественном мероприятии он вообще почти не говорил – что, мол, тут рассказывать?

Крутов не любил бурно праздновать голы. В одном из редких интервью он сравнил это с работой слесаря, выточившего деталь – разве тот рвет на груди спецовку от радости? Вывести Владимира Евгеньевича на откровенные разговоры или истории из прошлого было очень сложно – он не любил публичность, тем более пиар. Его и в Зал славы ИИХФ включили последним из великой пятерки. Но разве посетовал бы он по этому поводу? Это был бы не Крутов.

Он всегда оставался предельно естественным в любом проявлении. Это очень ценили партнеры – каждый со своим непростым характером, с которыми случалось всякое. Но «Крут», с его простодушием, честностью, полной самоотдачей и искренней скромностью, всегда был и оставался «Вовой», своего рода объединяющим началом в их игровом товариществе. Коренной москвич, в этой яркой и сложной компании он был «великим молчуном» и в лучшем смысле слова «провинциалом». Искренние болельщики тех лет нутром чувствовали в нем родную душу: ловкий в деле, верный в дружбе, не бросает слов на ветер – с таким можно хоть в разведку.

Великий Николай Георгиевич Пучков говорил о своем поколении: «мы были простые, но не простенькие». Эти слова применимы и к Харламову, и к Крутову. Владимир винил себя за то, что полетел на Кубок Канады 1981 года вместо Харламова, слишком рано восстановившись после сотрясения мозга. Но это напрасно – его вины в трагедии Валерия не было. Не он принимал то решение, дальше вмешалась судьба.

Такие, казалось бы, противоположные черты, как «напор и изящество», «рациональность и выдумка», составляли уникальный талант Крутова, которого великий Анатолий Тарасов считал сильнейшим форвардом отечественного хоккея. Тарасов также особо отмечал затаенную печаль в глазах Владимира.

Того, что в избытке было у Крутова на льду, часто не хватало ему в жизни. Его партнеры после распада СССР, когда их пути разошлись, с разным успехом находили силы адаптироваться к новым реалиям, меняли себя или пытались изменить обстоятельства. Крутов не хотел и, возможно, не мог меняться. Его цельная натура вошла в противоречие с новой действительностью. Не случайно его игровая карьера пошла на спад одновременно с распадом страны.

В «Ванкувер» осенью 1989 года он приехал после долгого увольнения из армии и вынужденного летнего простоя, абсолютно растренированным. От него ждали игры на прежнем высочайшем уровне и адаптации к новым условиям. Но в том-то и дело: великий Крутов, казалось бы, идеально подходящий для НХЛ, органически не мог слепо следовать новому укладу. Душой он оставался дома, в своей стране, в своей команме, со своими партнерами. Брайан Бёрк в мемуарах назвал его «деревенщиной» или «колхозником». Но «колхозный хоккей» по Тарасову – это коллективный хоккей, а не примитивный. То, что Крутов не оправдал ожиданий в «Ванкувере» (статистика, увы, не соответствует его уровню), не вина исключительно игрока. В Канаде для него все было чужим – быт, язык, сама игра, к тому же приходилось тащить на себе очень среднюю команду. Да, Ларионов адаптировался быстрее и успешнее, но они были разными, и результат не мог быть одинаковым. Руководство «Ванкувера», расторгая контракт, прицепилось к лишнему весу, игнорируя его особенности телосложения (лишний вес у него был всегда; сравнение с Винни-Пухом, принадлежащее Александру Нилину, не случайно) и, главное, его менталитет. Игровые проблемы проистекали из нежелания приспосабливаться или, тем более, ломать себя – а это было не про Крутова. Упрекать его в недостатке амбиций или «пробивной» силы – все равно, что упрекать птицу в неумении ползать. Он по-настоящему не смог вписаться в новые времена.

Эти трудности адаптации чувствовались и в Европе (Швейцарии, Швеции), хотя там они проявлялись в меньшей степени, чем в Канаде. Сам Крутов не считал эти сезоны потерянными – он много забивал и отдавал, да и мир повидал.

Его лицо, казалось, было покрыто шрамами. На сердце их было, наверное, не меньше. Но знали об этом немногие – только жена Нина и самые близкие. Шрамы на лице не имели значения. Те, что на сердце, свели Владимира Евгеньевича в могилу в 52 года. Возможно, он прожил бы дольше, даже с проблемами со здоровьем, если бы был по-настоящему востребован. Работа была, игры в составе «Легенд хоккея», круг общения, семейный покой… но чего-то не хватало.

Те, кто хорошо знал Владимира Евгеньевича, замечали: в последний год его взгляд стал особенно печальным. А может, им просто так казалось.